Июльский вечер на даче. 12-летний сын сидит рядом, помогая перебрать ягоды для варенья и охотно делясь впечатлениями от прошедшего дня. Не часто выпадает такая удача, и, хватая ее за хвост, я тут же пытаюсь восполнить пробелы в моей воспитательной работе. Обычно сын, чувствующий дидактический привкус в разговорах, от таких бесед уклоняется, предпочитая спортивно-политическую тематику. Но сегодня вечер такой тихий, воздух такой душистый, а луна такая близкая, что даже подросток ощущает некое душевное томление, располагающее к обмену мыслями, не связанными с футбольной статистикой. 

Наученная опытом предыдущих дискуссий, я не пытаюсь прямым текстом объяснять, что такое хорошо и что такое плохо, но хитро захожу издалека. Ищу тему обсуждения в рассказах сына, и тема быстро находится.

— Дядя Володя опять нас жизни учил. Труд по призванию, труд для людей. Он на работу каждый день идет как на праздник.

— А вы что?

— Ржали…

Дядя Володя, наш сосед по даче, любит воспитывать молодежь. Изъясняется он лозунгами периода построения коммунизма, основываясь на жизненном опыте. Это сочетание рождает такие шедевры смыслов, что «ржут» зачастую не только непосредственно воспитуемые, но их взрослое окружение. Вот и сейчас…

Впрочем, именно сейчас не до анализа дяди-Володиной манеры изложения. Надо развивать удачно подкинутую идею выбора профессии. И я принимаюсь за выполнение материнского долга, пытаясь выработать универсальный совет: чтобы по способностям, по призванию, по зарплате, и да, на работу как на праздник. Сын слушает, но реагирует вяло. А когда я аккуратно совершаю экскурс в собственный профессиональный опыт, задает вопрос:

А ты всегда хотела инженером стать?..

Вообще-то мне казалось, что всегда. Не проектировщиком высоковольтных линий, конечно (это уже специализация), но техническим специалистом — безусловно. Или не безусловно?

В золотые (я говорю без иронии) 60-е всё подрастающее поколение стремилось в физики и в космонавты, собиралось ехать в тайгу за романтикой и верило в неизбежное светлое будущее. Литература, и особенно поэзия, также были в большом почете, но знаменитый «спор физиков и лириков» решался всё-таки в пользу физиков. Идеалом считался физик, способный к созданию или в крайнем случае к восприятию культурных ценностей — и звучали у костров бардовские песни, и выстраивались многочасовые очереди у книжных магазинов и выставочных залов, а стихи читались на стадионах и во дворцах спорта.

Под влиянием родителей-инженеров и описанной атмосферы в 12-летнем возрасте я колебалась между геологией и астрономией с добавлением звания поэта к каждой из этих специальностей. Любовь к геологии подпитывалась романтикой школьных походов, занятия астрономией обеспечивали «телескоп», который отец сделал мне из строительного нивелира, закрепив его на штативе, и учебник 10-го класса. Лирический компонент был представлен кружком юных поэтов при редакции газеты «Ленинские искры». Всё шло в соответствии с планом.

В 10-м классе выяснилось, что геология — это не только песни у костра, но и тяжелые рюкзаки с образцами, и мокрые палатки, и комары, что астрономия — это не только наблюдения за прекрасным звездным небом, но и скучные вычисления положения Солнца на эклиптике (почему-то на уроках мы занимались только этим) и необходимость поступить на физмат университета, что не поощрялось преподавателем астрономии. Преподаватель астрономии не видел женщин в своей профессии.

Женщин — конкретно меня — видела в своей профессии преподавательница литературы. В нашей математической школе я числилась первой ученицей по ее предмету, покорив учительницу стандартным вступлением ко всем моим сочинениям: «Есть у Паустовского в “Золотой розе”…» — и далее следовала цитата, потому что у Паустовского обязательно что-нибудь было. Тамара Николаевна настаивала на моем поступлении на филфак. Сохранявшаяся физико-техническая ориентация общества и родителей работала против. Требовалось получить техническую специальность.

А литературный талант прорвется, — говорила мама и добавляла с сомнением, — если он есть.

И я, обеспечив преемственность поколений, попала в Политехнический институт, в котором когда-то учились мой отец и мой дядя. Мама окончила Московский энергетический, и ей я обеспечила преемственность, поступив на электромеханический факультет.

Так я не стала поэтом

Однако опыт кружка юных поэтов не давал покоя. Стишки так из меня и перли, мешая готовиться к экзаменам. Надеясь на документальное подтверждение таланта, я направила несколько тщательно отобранных стихотворений в редакцию одного из женских журналов, уповая в какой-то мере на свою гендерную принадлежность. Ответа ждала с нетерпением, предугадывая два возможных варианта: желанный — стихи будут напечатаны, продолжай, и очень нежелательный, но вполне реальный — держись подальше от поэзии. Пришел ответ, совершенно неожиданный:

— Кто написал эти стихи? — вопрошал редактор журнала. — Советская девушка, комсомолка, живущая жизнью своей страны, или старорежимная барышня, томящаяся от безделья?

Про безделье у меня не было. Было про весну, цветущие яблони, грустную осень… Мне казалось, красиво. Но бедные мои стишата были исчерканы красным карандашом, а фраза «проплывает над яблоней месяц, как над белой фатою венец» трижды обведена и окружена многочисленными знаками вопроса.

Я получила первый урок, за который очень благодарна приснопамятному редактору. Он подтвердил правоту отца, настоявшего на поступлении в технический вуз.

— Два плюс два равно четырем, вне зависимости от политического курса, — говорил отец, — а венец над фатой от курса очень даже зависит.

Но всё-таки я была огорчена и не хотела верить в собственную бесталанность.

Ну, напиши что-нибудь в прозе, — советовала мама, видя мои метания, — про рабочий класс, про революцию…

Так я не стала писателем

Октябрьской революцией нас мучили и в школе, и в институте. Революция состояла из причин, следствий, движущих сил и Апрельских тезисов. Написать что-то художественное на эту тему казалось невозможным. Но были и другие революции: в антураже пальм и океана, с романтическими мужественными героями и красивой музыкой. Кастро, Че Гевара, Альенде…

И я решила сочинить рассказ про остров в океане, про борьбу местного населения против угнетателей-капиталистов и про роль искусства в этой борьбе. Рассказ назывался «Веселый художник» и был написан очень быстро. Что-то там было про картину, на которой зеленый стебелек прорывает асфальт, и про гибель этого самого художника. До сих пор краснею, вспоминая этот опус. И признаю справедливой критику редактора и за избитый сюжет, и за затасканные сравнения в тексте: утопали в зелени элегантные виллы… Конечно, рассказ отвергли, несмотря на злободневность темы.

Я получила второй урок, за который тоже благодарна мудрому редактору. Нельзя писать о том, чего не знаешь, что не пережил и не выстрадал, нельзя писать небрежно, подстраиваясь под конъюнктуру. 

А выстраданных тем у меня не было. И еще раз подтвердилась правота родителей, настоявших на поступлении в технический вуз.

Тем временем учеба в институте шла своим чередом, и курсе на четвертом нам стали рассказывать про технику высоких напряжений, про разные виды электрических разрядов и про атмосферное электричество. Предмет читал профессор Александров — и читал блестяще. Коронные разряды, стримеры, лидеры — эти термины музыкой звучали в моей душе, а тут еще и Окуджава с его «Огнями святого Эльма» и Гранин с его культовой «Иду на грозу». И я решила пойти на грозу сама.

Так я не стала физиком

Чтобы заниматься изучением атмосферного электричества, надо было устроиться в такое место, где этим изучением занимались все. Таким местом была Главная геофизическая обсерватория. Но попасть туда при большом везении можно было только через три года после окончания института, когда закончится работа по распределению. 

Распределили меня в проектный институт, где приспособили чертить тушью на кальке и проверять (на счетах!) расстояние между проводом электрической линии и землей. Расчет делался по простенькой формуле в два арифметических действия. Мои пожилые коллеги трещали костяшками с быстротой пианистов-виртуозов, а я робко двигала кругляшки по металлическим прутикам, а потом проверяла результат на бумажке, боясь ошибиться. Ошибка была чревата обрывом провода или тем самым романтическим разрядом между проводом и землей (не дай Бог, между проводом и человеком).

Да, потом появились калькуляторы и компьютеры, а пока я поняла: ни один вузовский предмет мне здесь не понадобится — и громогласно объявила, что уволюсь день в день по истечении трех лет.

Отсчет трех лет пошел. Трех прекрасных лет. Я подружилась с коллегами, вышла замуж, родила сына, год просидела дома в отпуске по уходу. И усиленно изучала теорию атмосферного электричества. Для дополнительного вдохновения иногда перечитывала Гранина. Узнала, что многие черты своих героев он подсмотрел у профессора Имянитова, работавшего в Геофизической лаборатории, и решила с профессором встретиться. 

Моя затея была практически обречена на провал. В то время устроиться работать в этот научно-исследовательский институт без протекции было почти невозможно. Да и попасть на прием к профессору, минуя отдел кадров, тоже. Помог знакомый аспирант, который провел меня в здание института через проходную и поставил к дверям заветного кабинета.

По коридору мимо меня проходили молодые боги.

Ты сколько налетал в этом месяце? — ловила я обрывки разговоров. — Да какие здесь грозы. На юг надо, в экспедицию…

Хоть бы младшей лаборанткой взяли, — мечтала я. — Может, без оплаты…

Профессор появился минут через двадцать. В мешковатом свитере, в ботинках на толстой подошве, он был совсем не страшным, а каким-то очень домашним. Когда я в кабинете пролепетала, что хочу работать у него, он весело засмеялся:

Что, тоже Гранина начиталась?

И я поняла, что даже если он мне откажет, это не будет обидно и унизительно. Он не отказал. 

Мы говорили о физике, о том, что я знаю по предмету. Он давал мне решать маленькие задачки на сообразительность и радовался, что я с ними справляюсь. Он — удивительно! — спрашивал, какую литературу я люблю и пишу ли я стихи. Разговор завершился предложением работать у него, а потом — поступить в аспирантуру.

Я вернулась домой, нагруженная технической литературой и книжкой стихов английского физика. Мне было предложено попробовать перевести пару стихотворений на выбор.

Счастье прыгало во мне резвым козленком, и я, к восторгу сына, прыгала вместе с ним. Ведь сам профессор Имянитов — физик, писатель (он писал научно-популярные и художественные книги), друг Гранина — берет меня к себе на работу!

Оставалось только дождаться согласования новой штатной единицы в парткоме, месткоме и в отделе кадров.

Состоялась моя встреча с представителями этих организаций. Представители интересовались, какую общественную работу я выполняю, кем работают мой муж и родители, в каком возрасте мой ребенок, как я собираюсь совмещать уход за ребенком и работу и зачем вообще я обрекаю себя на низкую зарплату, на ежедневные долгие поездки в институт и обратно, на длительные командировки и на риск полетов в облака. Мои ответы их не удовлетворяли, а мой энтузиазм вызывал явное отвращение. Мне сообщили, что надо ждать открытия новой штатной единицы. Сроки ожидания не были обозначены. 

И я стала ждать. Ждать, общаясь время от времени с Ильей Моисеевичем Имянитовым, обсуждая с ним самые разные темы физики и литературы. Ждать, всё больше вникая и втягиваясь в работу в своем проектном институте. Ждать, начиная разрабатывать тему автоматизации проектирования и принимая на себя всё большую ответственность за проекты. В конце 80-х, морозным январским днем, я улетела в длительную командировку в Индию. Как я потом узнала, в январе того же года Илья Моисеевич скончался.

И я получила третий урок, за который очень благодарна представителям общественных организаций. Нельзя планировать свою жизнь, не учитывая существующие реалии и базируясь только на романтических мечтах. 

Из меня не вышел бы хороший ученый, потому что сын, муж, семья были для меня важнее. Я бы страдала от нереализованности и, что греха таить, от постоянного безденежья. Моя профессиональная карьера сложилась удачно, потому что я приняла и полюбила порученное мне дело и потому что это дело было востребовано в сложившихся обстоятельствах. Я рада, что всё получилось именно так. Но почему-то летом, когда за горизонтом заворчит далекий гром, а высоко в небе качнет крылом серебристый лайнер, сердце у меня сжимается. Наверное, из-за перемены погоды.

Счастливый дядя Володя каждый день идет на работу как на праздник. Дядя Володя работает патологоанатомом.

Нашли ошибку в тексте? Выделите её мышкой! И нажмите Ctrl+Enter.
Комментарии
Заполните все поля. Ваш e-mail не будет опубликован

Еще по теме: